linxxa
И в зелени его глаз плещется алый огонь костров плейстоцена...
Мне наконец-то удалось выучить "Письма римскому другу" Бродского (1972). Я его уже столько лет учу, курса с 4 (2009 год), кажется, и никак не могла запомнить последовательность мыслей - они казались мне рандомными. А сейчас (может, благодаря актерским тренингам - очень вероятно) мне удалось увидеть в них внутреннюю логику.

Я начала его учить, и вообще читать, под влиянием старшей подруги - Саши Шемаровой. Но больше обезьянничая, чем проникаясь. Потом оно стало для меня своего рода вызовом - длинное, бессюжетное, надо освоить, побороть. Но все же что-то в нем цепляло, почти сразу - какая-то недоступная еще внутреннему уху мелодика, образный ряд - все эти кипарисы и дрозды - я их никогда не видела, но совершенно отчетливо представляла. Потом с течением времени я начала улавливать иронию в словах "собеседника Постума", веселый оказался старикан, философ, да и по женской части не дурак.

А теперь я каждый раз плачу в конце, когда его читаю. Ничего не могу с собой поделать - только хуже становится. От щипания в носу и увлажнения глаз до натуральных рыданий дошло. Конечно, пытаюсь разобраться, в чем дело, откуда вдруг слезы.

И понимаю. Дело в том, что пока читаешь это стихотворение - медленно, неторопливо, повинуясь его внутренней логике и атмосфере, ты начинаешь любить этого старика, лирического героя. Проникаешься к нему симпатией, начинаешь его понимать, и неизбежно любить - как Эндер врагов. И когда в конце он умирает - становится очень грустно.

Притом, как ведь сделано "Скоро, Постум, друг твой любящий сложенье, долг свой вычитанию заплатит" - как тонко он сообщает другу о собственной близкой смерти. И у тебя уже горло сжимается. Потому что это такой прием - как тот же саспенс - когда ты знаешь, что событие неизбежно произойдет, ты начинаешь переживать с удвоенной силой - ты уже, заранее, переживаешь всю ту горечь, что свалилась бы на тебя как гром среди ясного неба, если б ты не знал.

И дальше:

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.


В последних двух строфах старик уже мертв. Жизнь продолжается, дрозд щебечет, корабль преодолевает, а старик мертв. Но его книга все еще лежит на скамейке, как, помните, сигарета дымится в "Лолите", когда мать уже мертва под колесами машины. Эта сигарета и этот Плиний на фоне корабля и дрозда - самые сильные образы смерти, как мне кажется.

И тебе очень-очень горько, не за старикана, а за себя. Потому что ты успел его полюбить, а теперь он умер, и как ты без него? Как будто у тебя отняли что-то о чем ты даже не знал, но вот ты чувствуешь эту пустоту и она болит.